У нас в стране любят напоминать об ошибках прошлых правителей. До посинения спорить, какие из ужасов былого оказались для народа губительнее. И никогда не признают собственных промахов, которых, может, даже больше, чем у порицаемых. Высказываться об этом не принято – вроде и так всем всё ясно, зачем лишний раз мутить воду, да и страшно. Но есть люди, которым даже в наше время удаётся говорить о происходящем, – режиссёры. И чем этот рассказ косвеннее, тем честнее. Один из таких людей – Павел Семченко. Его постановка «Мрамор» по пьесе Бродского в петербургском театре «Особняк» – очередной повод напомнить себе о тех ошибках настоящего, на которые обычно закрывают глаза.

Знал ли Иосиф Бродский, когда в 80-х писал пьесу-антиутопию о «втором веке после нашей эры», что в 2020 она заставит читателей горько усмехаться? Вполне вероятно, он вообще много чего знал. Как говорят цифры, за последние годы россияне всё чаще стали читать именно антиутопии. И это ожидаемая реакция бывшей «самой читающей нации» на то, что происходит за окном. Когда для того, чтобы отправить режиссёра за решётку, не нужно улик, когда стаканчик ранит сильнее любого оружия, когда из-за удалённого много лет назад репоста лишают свободы, и всё решают сексуальные предпочтения, а не дела. 

«Мрамор» – истории двух заключённых, ни один из которых не виноват в том, за что сидит. Просто государство вдруг решило достичь всеобщей справедливости, отправив три процента населения под замок. Тут у Бродского есть полное право высказаться – уж он-то испытал на себе прелести режима, когда в 60-х его судили за «паразитический образ жизни». И никого не волновало, что поэт ежедневно трудился над сочинительством и переводами – если партия обратила на тебя внимание, собирай, дружок, вещи в Архангельскую область и покайся.

В постановке Семченко роли знакомых читателям узников Публия и Туллия отведены женщинам. Почти что вклад в современную феминистическую повестку. Оправдана ли замена полов? А есть разница в том, кто играет заключённого, если перед Законом все равны? За дуэтом Анны Будановой и Алисы Олейник интересно наблюдать. Бродский передаёт контраст между персонажами через возраст и взгляд на заключение, Семченко же выпускает на сцену актёров с заметной разницей в росте и разным уровнем пластичности. Буданова не даёт отвести взгляд. И вот ловишь себя на том, что следишь за каждым изгибом, каждым движением руки, замечаешь все перемены интонаций…

А следить есть за чем. На протяжении всего спектакля кажется, что подглядываешь в замочную скважину психиатрической больницы. Что будет с человеком, если его оставить наедине с тем, кто не поймёт? «Одиночество есть человек в квадрате». И пьеса этим одиночеством кричит, даже учитывая, что на сцене почти всегда кто-то есть. Постановка безостановочно пугает – нельзя просчитать, что будет дальше. Даже зеркала, направленные в зал, кривые и не отражают зрителей, будто нас тут и нет. Становится страшно, и так же, как и героям, одиноко – разобраться никто не поможет.

Чтобы передать многослойность пьесы, в спектакле задействовали десяток приёмов. Перед вами – театр представления и жестокости, опера, комедия аль-денте, бурлеск и даже кабаре. При подобном разбросе не обошлось без перегибов. Возможно, это я – консерва, которая привыкла к додинскому театру, актёров которого сложно представить в чулках в сеточку и нижнем белье, и тем более – показывающими грудь, просто потому что. Всё же убеждена, что на сцене подобному не место. Как и брани, но тут виной сам Бродский, кажется, больно ударившийся мизинцем прямо перед началом работы над пьесой. Да, появление нецензурной лексики можно оправдать тем, что в своё время в лагерях оказалась добрая часть российской интеллигенции, вот выражения и перекочевали в прозу. Но нужно ли оправдывать? Не задача ли театра – заботиться о зрителе и его чувствах, отсекая ненужное? 

При этом и удачными решениями зрителя не обделили. Постановка построена вокруг воды. Приём смелый, но для театра не новый. У Льва Додина, например, в «Чевенгуре» вода – аналог Страшного суда героев над самими собой: раз построить идеальный мир не вышло, после нас хоть потоп. В «Мраморе» вода на сцене почти весь спектакль в движении – её выплёскивают, ей топят, в ней плавают. И здесь не получается увидеть отражения, всё снова искажено и заменено суррогатом. Вода здесь напоминает о том, что всё повторяется. Люди, обстоятельства, в которых они вынуждены существовать, и даже пение птиц за окном то же, что слышали наши предки сотни лет назад.

А главное:  никуда не уходят причины недовольств. Жаловаться на систему легко, гораздо сложнее – попытаться изменить её к лучшему. И пока мы молча прячемся от того, что происходит, не выходя на конструктивный диалог, сами того не замечаем, как тонем, топя будущее тех, кто придёт нам на смену. 

Текст: Анастасия Филиппова
Фото: театр «Особняк»

Оставьте комментарий

Добавить комментарий

Exit mobile version