«Не было уверенности, что мы победим и шапками забросаемся»

Зое Пантелеймоновне в июле 1941 было ровно 12. Она с семьёй жила на Петроградской стороне Ленинграда. Большая дворовая компания, окончание 4 класса, а война – что-то незнакомое и непонятное. «Первый раз мы столкнулись с войной, когда начались воздушные тревоги. Вначале бомбёжек не было, поэтому мы вылезали на улицу и глядели в небо на самолеты и прожектора. Когда первая бомба упала и разбила дом на Пушкарской улице, мы всем двором весело побежали глядеть. Необычно, что-то новое. Увидели кровь и разрушения, решили вернуться, но веселья уже не было – поняли, что такое война», – Зоя Пантелеймоновна вспоминает, что тогда и испугалась впервые: «Эта встреча нас повзрослела. Ребят и меня война всё ещё мало касалась – пока не ввели карточки – продуктов хватало. Но день ото дня становилось всё хуже и хуже».

Война на пару недель

С началом войны ленинградцам полагалось сдать военным машины, потом радиоприемники,  фотоаппараты, и последнее – лыжи. Семья Зои Пантелеймоновны не была исключением: «Отдавали всё на фронт. Тут уже какая дача, когда ехать не на чем, только в эвакуацию собираться. Мы верили, что война кончится через пару недель. Старшая сестра отстояла своё право никуда не уезжать: она только поступила в техникум и хотела учиться. Отец работал и тоже остался в Ленинграде. Воевать его не брали по возрасту – старый уже был, прошёл первую мировую. Тогда меня хотели отправить в эвакуацию с двоюродной сестрой. Самое смешное, мы ехать планировали в Севастополь, который не меньше Ленинграда пострадал. В день, когда вещи были собраны и мы ждали машину, чтобы поехать на вокзал, блокада замкнулась. 8 сентября. Ну а дальше началась война, которую мы зачерпнули не просто чашкой, а полным ведром».

«Хлеб мы делили на всех»

Мама, папа, старшая сестра и Зоя – небольшая семья. Но всю блокаду они прожили вшестером, а иногда в одной квартире собиралось и девять человек: «Я думаю, это нас и спасло. Мама была очень коммуникабельная, и когда стало тяжело, к ней шли люди. В результате мы никогда не жили своей семьёй, даже в мирное время. 

Вокруг ещё было пять человек. Они приходили, уходили – искали поддержки. Еду или материальную помощь мы не могли обеспечить, но зато у нас была буржуйка с самоваром. Всегда могли предложить “чай” – горячую воду».

Продуктовые карточки в Ленинграде ввели ещё в июле. 8 сентября, после налёта немецких бомбардировщиков сгорели Бадаевские склады. Здесь хранилась большая часть продовольствия. Вокруг города замкнулось кольцо блокады, запасы продуктов таяли, нормы хлеба по карточкам уменьшались. 20 ноября по ним начали выдавать самое минимальное: 125 граммов для иждивенцев и 250 рабочим.

Здесь Зое Пантелеймоновне 20 лет

В доме Зои Пантелеймоновны запасы, которых и так почти не было, тоже закончились в первые месяцы: «Мама родилась в 1895 и хорошо знала, что такое голод и война. Только тогда самыми дефицитными были спички и соль. Поэтому мы запасли их столько, что и после войны осталось». К зиме 1941 канализация в городе уже не работала. За водой ходила сестра Зои Татьяна с подругой. «Что такое 20 грамм крупы в день? Из этого даже кашу не сварить. А когда нас много, делали “навар”» – вспоминает Зоя Пантелеймоновна: «Дальше мама устроилась шить рукавицы для солдат, папа тоже получал рабочую карточку. Сестра пошла на Ленфильм работать, её подруга – в МПВО (Местная противовоздушная оборона). А меня никуда не брали, таким вот шибзиком была: болезненная, тощая. Вот и осталась иждивенкой! До 12 лет ещё детская карточка, а по ней самые минимальные 125 грамм». На работу устроились почти все ребята, многие – на завод или в МПВО. Но не потому, что хотели – а только из-за хлеба: «Тут не патриотические чувства сыграли роль, а обычное жизненное, когда хочешь есть».

«Она ела бумагу, карандаши и всё остальное»

К началу зимы 1941 с улиц исчезли кошки, собаки, вороны: «Были случаи, когда ели крыс. А немцы провоцировали жителей: разбрасывали карточки с самолётов. Думали, что ленинградцы нахватают их и побегут обналичивать, запасы полностью быстро закончатся. Но тогда в магазинах начали ставить штамп – только в этой булочной получаешь и отмечаешься». Зоя Пантелеймоновна считает, что это время стало одним из самых тяжёлых: «Тогда мы поняли, что такое голод – это не потому что ты не хочешь есть сейчас. Голод – это когда ты думаешь только о еде, и при всём желании, больше ни о чём не можешь». Это чувство сводило жителей Ленинграда с ума: кто-то спасался чтением кулинарных книг, а кто-то постоянно жевал всё, что попадало под руку: «У нас была приятельница, девочка. Мы думали, что это у неё привычка поведения такая – как будто прикусывает и жуёт вечно. А потом оказалось, что она бумагу ела, карандаши, и всё остальное. Даже когда она совсем дистрофиком умирала, за ней следили, потому что она кусала и жевала всё подряд». 

Вскоре в городе началась повальная цинга: «Тогда по распоряжению правительства начали варить хвойный морс. Его за копейки продавали в киосках. Позже появилось соевое молоко – гадость ужасная, хуже ничего не видела не слышала. И “шрот” ели – это отжим из сои, по вкусу как опилки, даже не жуётся. В какой-то момент, ближе к окончанию, получали конфеты или американский шоколад».

Дежурство, когда все кричали, и огороды в Летнем саду

Устроиться на работу в бытовые отряды Зое Пантелеймоновне удалось через несколько месяцев: «Все телефоны в городе отключены, работают только в главном штабе и пунктах. Если кабель обрывало, нас отправляли сообщить, где поражение. Но самое главное, что там давали похлёбку». Как и другим ребятам, Зое часто приходилось дежурить не только у телефона, но и на крыше: «Это вообще “приятная вещь”: идёт бомбёжка района, и ты вместе с трубой качаешься. Мы с Леной (подруга) первый раз ужасно боялись и всё орали. Я её и спрашиваю, чего она орёт – говорит не знаю. А я чего – не знаю. И всё равно орём». Страшно было и потом, только деваться некуда.

А тут Зое Пантелеймоновне 30

Весной 42-го начали оттаивать трупы. МПВОшники помогали убирать тела: «Кто-то умирал на дороге, кого-то тащили к “Молочному буфету” – за театром “Ленинского комсомола” (сейчас Балтийский дом). Это был сбор покойников, туда свозили чтобы потом дальше утилизировать или на кладбище. Затем отряды ходили и выявляли, сколько осталось детей, осенью-зимой занятий в школах не было, многие здания переделали под госпитали. А учёбу планировали возобновить».

Но прежде чем дети вернутся к занятиям, им предстояло помогать взрослым с домашним хозяйством – Ленинград распахали под огороды: «Газоны, садики, Летний сад, Марсово поле, но не всё – чтобы не мешать зениткам. Наш огород был прямо у окон во внутреннем садике, пополам с соседями. Я подчас ночевала на кухне, на окне – потому что знала, соседи у нас воруют картошку! А она была на вес золота». Кроме частых посевов, были организованы и городские совхозы. Поэтому учёбу в 1943 году начали только в октябре-ноябре: «Мы, дети, стали рабочими. Прополка, сбор урожая, а в 43-ем нас наградили за это дело медалями. Правда сколько там съели морковки – не сосчитать. Моя двоюродная сестра – больше 100 штук».

«Блокадное хулиганство»

В пятый класс Зоя Пантелеймоновна пошла в полуразрушенную 73 школу, где работал только один этаж. Осенью стало быстро холодать, тогда на отопление школы ученики с учителями ходили разбирать деревянные дома. Пилили, кололи, таскали. Но это особо не помогало: «Сидели в пальто. Подчас мы еле-еле приходили в школу, но шалости всё равно были. Правительство боялось химической атаки и обязало нас носить противогазы. В сумки к ним запихивались ещё и учебники. Эти противогазы нам очень помогли, потому что учителя были строгие, требовали с нас как положено. Прилежно выучить все уроки удавалось не всегда. Мы шли на детские хитрости – отвинчивали трубки и соединяли друг с другом – получалась одна большая труба. Когда идет контрольная, тем более по математике, делалось так: эта трубка протаскивалась через рукав, и уходила к сидящим сзади. Они принимали её и тоже пропускали дальше. Если нужно было решение задачи, то трубка отвинчивалась и в неё нашептывали: “Я не знаю, как это делать”. Затем вы берёте этот рукав, прислоняете к голове будто думаете – а вам нашёптывают решение. Это наши блокадные хитрости. Кроме уроков математики и шалостей, в школе старались организовать «питание». Дети сдавали карточки, хлеб делили на части, и каждый получал свою дневную порцию за три приёма. 

Зое Пантелеймоновне школа запомнилась ещё и своеобразной модой: «Интереснее всего вышло с обувью. В первые морозы шили “пимы” – меховые сапоги на севере, у нас их делали из одеяла. Высокие, как чулки, и очень тёплые. Галоши – самая модная обувь. Потом появилось то, что сейчас называют курткой – ватники. На них была отстрочка и плечики. Затем летняя обувь, деревянные босоножки, даже на каблучке. Ведь женщины остаются женщинами».

«Я им ЧИЖа, а они…»

«Одевались, пытались отмечать праздники, но удавалось не всегда. То обстрелы, то бомбёжки. Было страшно. Так страшно, что не знаешь куда сунуться. Один раз мы были в школьной столовой и начался обстрел. Снаряд попал в уже разрушенное крыло. Поднялась пыль, началась паника. Я бросилась на учительницу рядом, лишь бы не свалиться – всё вокруг качалось». Одно из самых ужасных событий на памяти Зои Пантелеймоновны – пожар в госпитале на Суворовском проспекте: «Больница была переполнена. Кошмар, кисель. И второе, когда тут слон наш погибал в зоопарке после обстрела  – он трубил, выл».

Как-то снаряд попал в соседнее крыло дома. В этот момент у окна стояла мама Зои. Волна прошла так, что всю комнату усеяло осколками, но на маме – ни одной царапины. Несмотря на обстрелы, в бомбоубежище спускались редко – вдруг завалит. Зоя забежала во время тревоги в убежище, только газовое: «Нас там забаррикадировало и выбираться пришлось через маленькое окошечко. Мужчины моментально полезли, отталкивая женщин, детей. И пока один военный не рявкнул, они всё лезли. Война обличает пороки человека, истину показывает». 

Одни были готовы спасать из-под завалов, другие – съедать. «Были случаи людоедства, единичные. У нас недалеко жила девочка Галя, учились вместе, её семья этим занималась. На Пушкарской улице разместились военные больших чинов, и у них продуктов было побольше. Галина семья выискивали их детей, убивали, варили студень и продавали на Сытном рынке». Зоя Пантелеймоновна никогда бы и не узнала, но однажды Галя сама попросила помощи, чтобы растопить буржуйку: «У меня был журнал ЧИЖ, годовая подписка. Я подумала, что это он у меня лежит, а у Гальки с матерью нет возможности даже чай вскипятить. Мы и пошли к ней, потащили ЧИЖа. Она нервничала сильно, но мне то, думаю, ни к чему переживать совершенно. В это время началась тревога. Я и удрала, как бы она меня остаться не уговаривала. А потом через несколько дней прихожу к ней домой и гляжу – квартира опечатана». Оказалось, Галя также привела домой какую-то девочку, дочку военного. Ребенка сразу начали искать, а нашли её платье на Сытном рынке – Галя продавала. Дома обнаружили и останки девочки «Больше о них не слышала. Расстреляли, говорят».

От канонады до победы

Зою Пантелеймоновну возмущают современные фильмы, статьи, книги про блокаду Ленинграда: было тяжело, но город сдать – глупости: «Может, где-то на кухнях, в кулуарах, единично. Но вслух об этом не было ни слова. Женские языки разнесли бы. Когда сдавали один город за другим, и уже подошли к Ленинграду, когда немцы стояли на Кировском заводе, не было уверенности, что мы победим и шапками забросаемся». В одном она уверена точно: правительство делало всё, чтобы блокадникам было легче.  

12 января 1943 начала громыхать канонада: «Отец поседел и опешил – несколько ночей мы все слушали. Было неизвестно как дело пойдет: или немцы нас или мы их. Но бежать некуда в любом случае». 18 января Зоя с сестрой отправились в кино: «Мы с ней были, не сказала бы что храбрые, скорее глупые. Идём и всю дорогу канонада». Во время сеанса резко погас свет, полный зал замер в оцепенении: вдруг на улице началось что-то страшное – крики, плач, стрельба. А мы сидим закрытые, в темноте – паника. Спустя несколько минут вышел директор кинотеатра и сказал “прорвана блокада”. Началась даже не вакханалия – нет, словами не передать. Военные стреляли из автоматов, все целовались, кидались друг на друга. Было понятно – мы будем жить».

Пережить вместе

Прорыв блокады, полное освобождение и победу встречали таким же составом, как и начало войны. Семье в квартире на улице Ленина Петроградской стороны удалось выжить: «Я считаю, что дети переживали всё легче, чем взрослые. Они не до конца понимали смысл. Ну голод, ну у всех же еды нет, значит такой порядок. Все то, что я видела во время блокады, если бы сейчас на взрослого человека – не пережила бы, а тогда я считала, что так полагается, значит надо».

Текст: Дарья Дмитриева
Фото: из архива героини

Один комментарий к “«Не было уверенности, что мы победим и шапками забросаемся»

Добавить комментарий

Наверх