80 лет длиной в октябрьскую ночь

16:24. Пока ещё Петербург. Московский вокзал, время отправления поезда – через несколько минут. В плацкарте сидим по двое. У моей попутчицы миллион морщинок вокруг глаз и кокетливые рубиновые серёжки. На третьем часу поездки я включил диктофон.

19:30 Малая Вишера, стоянка две минуты

Моя родина. Помню, отец говорил, когда я по распределению после техникума уезжала в Ярославль: «Скучать будешь, Зойка». Прав был… Он умер давно уже, а мы вот только-только памятник ему поставили. Ему и маме, они рядышком тут в Малой Вишере лежат. Купили мне перед отъездом красивое платье, дорогие туфли – говорили, там главная конфетная фабрика страны, сладко жить будет. Возвращаться не захочу. Я и не вернулась. И сейчас ведь в Ярославль еду. А вам куда? Максатиха… это часов пять? Хотите конфетку?

skan_20181014_3

19:38 Переезд до Бугра

Простите, я, наверное, отвлекаю… вы всё что-то печатаете, у вас пальцы так и бегают.

Она опускает глаза, чуть нервно дёргает запястьем и приподнимает гладкую кисть. Ни единой морщинки, полупрозрачная кожа натянуто отражает последний солнечный свет. Тонкое золотое кольцо врезается в словно бы онемевшую, скованную фалангу. Руки не слушаются – это видно по глазам.

Раньше была проворнее… Может, лет тридцать назад. Так что вы пишите? Роман про старую приставучую бабку в поезде?

Бог с вами, – я честно стараюсь, но не могу сдержать улыбки. – Это так, обзор небольшой… На книгу. Я журналист.

Правда? Я встречалась однажды с журналистами. Где-то в конце 80-х к нам на конфетный завод пришла девчоночка такая, аккуратненькая, ладная – корреспондент партийной газеты. Партийные газеты тогда уже мало кто читал, но начальство их любило. Ну, мы ей, как полагается, экскурсию: везде водим, со всеми знакомим, угощаем. Столько конфет надавали, сами никогда столько не брали домой. А у нас тогда одна работница в больницу попала с пищевым отравлением. Мы ей открытку сразу же отправили, здоровья желали… Ну, как полагается, в общем. В тот день она нам ответ прислала: «Спасибо, говорит, на поправку иду, только живот всё крутит. Врач сказал, нужно чеснок есть, всё пройдёт». Мы и рюхнулись: у нас же как раз три головки чеснока в подсобке лежат. Собрали мы их и, как смену сдали, в больницу пошли, – эта журналистка с нами. Шутила, расцеловалась со всеми на прощание – а через два дня мы в газете читаем: «За улыбками работниц кондитерского завода скрываются чёрствость и холодность по отношению к товарищам. Своей больной подруге они принесли не конфеты, которые с предприятия можно выносить в неограниченном количестве, а всего лишь три головки чеснока».

Руки Зои Васильевны сами собой взмывают выше головы. Последние солнечные лучи прорезают еловые ветки за окном, врываются яркими всполохами в сумеречный вагон и отражаются в глазах старухи.

Статья так и называлась: «Три головки чеснока». Представляете? Да что вы… Я не злюсь на неё, когда это было. Мне приятно вспоминать то время. Во мне силы было столько… И руки вот лучше работали. Но у меня с ними всю жизнь неладно. Опухали, девушкой всегда их прятала. Стеснялась показывать. Врач ещё в детстве сказал: это всё Германия.

skan_20181014_5

21:03 Между Окуловкой и Угловкой

Мне три годика было, когда к нам немцы пришли. Город в блокаду взяли, а нас – вон из домов. Поставили всех в шеренгу прямо на огороде: маму, сестёр и меня, самую маленькую. Мама рассказывала потом, это сосед на нас доложил. Не знаю почему. И не хочу знать. Он нас не любил, а с немцами всё просто было. Не нравится кто-то – идёшь и говоришь: «Этот, вот, ярый социалист». Он так и сделал.

Её голос тонет в звуках вагона: люди достают еду, шуршат фольгой. Откуда-то сзади тянет бужениной. Стало совсем темно. Проводница включает жёлтый свет, из полумрака выступают жирные, липкие пальцы нашего соседа справа. Ломоть буженины отправляется в его мясистый рот.

Но нас не расстреляли на месте. Дали лопаты, сказали копать землянку, если не хотим спать на улице. Уже ноябрь был. Так жили до весны: мама с нами тремя в мёрзлой земле, немцы – в нашем доме. В марте, ещё по снегу, нас собрали и погнали в Прибалтику, а за ночь до этого наша тётка с мужем погрузили вещи и тайком поехали прочь из города. Сестра рассказывала, как мама бежала за санями и просила забрать нас. «Сейчас не то время, не до своих». А утром и они, и мы были уже далеко.

Голос Зои спокоен, будничен. Она лишь немного хмурится и смотрит в чёрное окно.

Нас гнали через Псков в Эстонию, когда Вера, средняя сестра, заболела. Тиф, сгорела за несколько дней. Её похоронили вместе с другими в общей могиле. Мама плакала, долго-долго. Помню её слова: «Лучше бы умерла ты. Ты жила меньше». Мне было четыре с половиной годика, и мы шли дальше, пока не попали в услужение какому-то пану… Или не пан он был, но хозяйство у него было огромное. Нам на троих дали маленькую комнатушку, вроде кладовки. Мать всё лето провела в поле, а у нас… было детство. Мы даже играли. Нас кормили. Пан не был злым. Каждый день нам давали по кусочку хлеба, но мы не ели: мама нарезала его, мелко-мелко, и сушила на печечке, а потом все сухарики складывала в мешок. В конце лета снова пришли немцы, забрали нас и посадили на поезд до Берлина.

Жёлтый свет притупляется, меркнет. Стук колес стихает. Мы стоим среди леса, пропуская Сапсаны. Три ракеты проносятся мимо, легонько отбрасывая наш старый поезд чуть в сторону волной спёртого воздуха.


«В марте, ещё по снегу, нас собрали и погнали в Прибалтику, а за ночь до этого наша тётка с мужем погрузили вещи и тайком поехали прочь из города. Сестра рассказывала, как мама бежала за санями и просила забрать нас. “Сейчас не то время, не до своих”»


Немцы тоже были людьми. В Берлине всех – и детей, и стариков – отправили на завод. На входе нас раздевали и забирали все вещи, которые мы смогли унести на себе из поезда. Одежду, ценности… Сестра с мамой несли на себе еду: мешочек с мукой и мешочек с сухариками. Отдавая их, мы понимали, что скоро умрём от голода. Потом нас заставили раздеться догола и по одному запускали в длинный, выложенный белой плиткой коридор. В его конце была душевая, и каждому в ладошки наливали жидкое мыло. Вода была почти кипятком. Одежду на выходе выдавали тоже горячую, пропаренную. Вещи не возвращали, но… но наши мешочки вернули. Молодой человек в форме сухо отдал их маме и сказал не задерживать очередь. Мы спаслись только благодаря этим сухарикам.

Ночь за окном гудит и взрывается светом. Поезд проносится мимо за считанные секунды, оставляя в памяти оглушительный звериный рёв.

На том заводе мы пробыли до мая 45-го. Когда войска Красной армии входили в Берлин с одного конца, с другого измученные немцы гнали нас вглубь страны. Несколько лет мы почти ничего не ели. Сначала по чайной ложке муки в день. Потом по половинке. Потом по щепотке. Сухарики давно закончились. Мы шли вглубь Германии в конце колонны, потому что у Насти был ужасный понос и даже не было сил самой присесть на корточки у дороги и не упасть без сознания. Маме приходилось её держать. Когда они остановились в очередной раз, немец огрел маму хлыстом по спине, для порядка, и пошёл дальше, словно нас и не было. Мы были почти мертвы, и последний страх ушёл. Мама схватила нас в охапку и ползком оттащила в кусты. За нами не вернулись.

Её ровный голос вздрогнул. Всего на мгновение. Глубокий вдох.

Два дня мы пролежали в тех кустах, без еды и воды. Лизали мешок из-под муки, чтобы не потерять сознание. К концу второго дня со стороны Берлина послышались голоса, выстрелы. Русская речь. Кажется, это было 12 мая.

skan_20181014_9

22:41 Бологое, стоянка 42 минуты

Простите, женщина, моему соседу там плохо, – молодой парень, чуть старше меня, пробирается через спящих людей к проводнице.

Мы стоим уже полчаса. Мужчина сзади нас согнулся в три погибели, обхватил голову руками. Из открытых дверей в вагон льётся ночной осенний воздух. Проводница – полная, радушная женщина – постукивая каблуками, проходит мимо наших мест. В нос ударяет резкий запах желчи.

А нечего было водку жрать в вагоне-ресторане! Кто это убирать будет? Идите на улицу, стоим ещё десять минут. Да не в туалет, на улицу… Господи, подержите его кто-нибудь, сейчас ещё на пути свалится! Протрезвей, пьянь, я тебя в таком виде обратно в вагон не пущу!

Где-то картинно хлопает дверь. По станции «Бологое» разлетается зычный русский мат.

Нас ещё пять месяцев выхаживали в Берлинском госпитале. Понимаете, мы ведь с того света вернулись. Когда солдаты вытащили нас из тех кустов, они боялись давать нам еду: от еды мы могли умереть, как от яда. Мама писала домой письма. Она знала, что отец вернулся. Без ноги, но вернулся. А ему сказали, что мы умерли. В 43-м он снова женился, на какой-то женщине с хлебозавода: в послевоенное время это было завидное место «у кормушки». В 45-м у них родился сын. Когда мамино письмо из Германии пришло в нашу Малую Вишеру, мальчик уже учился садиться. Та женщина не показала отцу письма…


«Мы остановились у маминой сестры. Они с мужем бедствовали, а мы из Германии много всего привезли.  Отсчитывая им рубли, мама всё же не сдержалась: “Я не скажу вам, что сейчас не до своих”»


Проводница с шваброй и ведром проходит за наши места, ругаясь протирает пол и просит приоткрыть окна, для верности разбрызгивая «Лавандовую свежесть» из дешёвого баллона.

Когда мы вернулись, то в свой дом не пошли – остановились у маминой сестры. Они с мужем бедствовали, а мы из Германии много всего привезли. Нам и еды дали, и денег на первое время. Отсчитывая им рубли, мама всё же не сдержалась: «Я не скажу вам, что сейчас не до своих».

Поезд трогается. Мужчина с мясистым ртом, шатаясь, пробирается на своё место. От него несёт перегаром и дымным вокзальным воздухом.

В первый же день мама поехала в райцентр, узнавать, как нам теперь жить. Меня с сестрой намыла, заплела волосы. Дала в руки немецкую куклу с закрывающимися глазами и отправила к отцу. Здороваться. Когда мы пришли в его… в наш дом, мне стало противно. На кровати сидел одноногий лысый старик с редкими клочками бороды. Он плакал и обнимал нас, а я всё хотела выскользнуть из его вонючих рук. Я не знала этого мужчину. И я не хотела, чтобы мы жили с ним. Его жена только увидела нас, сразу забегала по дому, занервничала. Почувствовала что-то, как кошка. Через месяц он отправил её с сыном в Киров, сказал, что поедет следом. И остался с нами.

В темноте я замечаю на её красивом старом лице тень улыбки.

Ну, а что дальше было, вы и так знаете. Не ездила бы я в 80 лет плацкартом по 12 часов на могилку к чужому человеку.

23:57 Семь минут, как проехали Удомлю

Я одинокая. Это правда. Вся семья в Петербурге: сёстры, племянники, родители. Кого-то я пережила. Да много уже кого. Наверное, потому что не принимала всех тех лекарств, которые мне прописывали врачи. Детей у меня не получилось: мы с мужем пытались, но нам никто не сказал тогда. Он ещё по молодости на ядерном полигоне попал под облучение. Зрение потерял… и не только. Когда узнали, мне было уже за 40. Но у меня есть племянники, я постоянно к ним в Петербург приезжаю. Старая карга, не даю молодым спокойно жить.

Зоя Васильевна заливается тихим смехом.

00:31 Максатиха, три минуты до прибытия

Тамбур. Моя станция через три минуты. Зоя Васильевна поедет дальше. Возможно, через пару часов она обретёт нового попутчика, чтобы рассказывать ему свои истории, но пока она вышла на холод проводить меня. Её рубиновые серёжки кокетливо вздрагивают в такт паровозу.

Хорошо ехать в поезде с добрым человеком, – Зоя Васильевна сжимает на прощание мою ладонь своими неуклюжими руками и возвращается в тусклое тепло вагона.

Снаружи доносится лязг колёс, состав медленно останавливается. Проводница открывает дверь в октябрь.

Текст: Егор Смирнов
Иллюстрации: Ульяна Козлова

 

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s